Людмила   Колесова

 

Сказочная повесть

 

ЗЕЛЕНОГЛАЗКА,
КРАСНЫЙ СОКОЛ И ЧЁРНЫЙ КОРШУН

 

Посреди дремучего леса притаилось Камышовое болото. Берегов его вы не заметите. Просто ноги вначале во мхах изумрудных утонут, а затем подо мхами хлюпать начнёт, всё больше и больше. И вот дальше только с кочки на кочку перебираться придётся. А зачем? Да затем, чтобы избушку кикиморы болотной увидеть.

Стоит она на самой крупной кочке посреди болотца, как на острове. Из камышей только крыша выглядывает - такая избушка низенькая. И крыша камышами крыта. Так что кикиморину избушку ни с чьей другой не спутаешь. Если заметишь. А это непросто. Потому как все брёвнышки той избушки, как камыш зелёные - замшелые.

А вокруг - красотища. На тёмно-зелёной воде белые лилии гордо плавают. А все остальные оттенки - изумрудные. Изумрудные у лилий листья, изумрудные камыши и мхи. Изумрудные лягушки. И всё это изумрудное царство - в обрамлении светло-изумрудных берёзок и тёмно-изумрудных елей. Надо было бы это болото Изумрудным назвать. Но прозвали его Камышовым.

Может, и не из-за камышей вовсе. А потому, что кикимору, которая в той избушке обитает, Камышевной зовут. А, может, наоборот, она от болота своё прозванье получила. Ни-кто этого в точности не знает. Потому как живёт Камышевна на Камышовом болоте с незапамятных времён.

В молодости Камышевна, говорят, пошаливала. Добрых людей в болото заманить могла да насмерть защекотать. Но с годами остепенилась. Небось, нынче-то ей за былое совестно. Потому о прежних шалостях своих вспоминать она не любит.

На старости лет стала Камышевна рукодельницей да кудесницей. Сидит с утра до ночи за пяльцами да вышивает. И не нитками какими, а цветами да травами. И те цветы да тра-вы, что она в узор вплетёт, никогда не увядают. Потому её вышивки небывалой красоты получаются.

К тому же наделяет Камышевна свои рукоделья волшебными свойствами: то ковёр-самолёт выткет, то скатерть-самобранку вышьет, то шаль-невидимку.

Вот отправится Камышевна в лес новые травы да цветы для вышивок собирать. Расстелет ковёр-самолёт и на нём над болотцем, ног не замочив, перелетит. Полезная, однако, в старости вещь-то. Нечего ноги лишний раз мочить. Не молоденькая уж.

А в лесу шаль-невидимку накинет - вы мимо пройдёте и не заметите. Нечего людей-то пугать. Кикимор-то не любят. О шалостях её молодых наслышаны. Да сами посудите: лицо бледное, волосы зелёные из-под платка торчат, словно трава болотная на кочке, на ногах лапти, а вся одежда в цветах да травах невянущих. Опять-таки приставать станут: почему то да отчего сё. Не любит таких вопросов Камышевна. Однажды даже мысль у неё шевельнулась, а не затащить ли эдакого приставалу в болото? Потому в шали-невидимке ей спокойней.

Ходит себе Камышевна по лесу, цветы да травы собирает, никого не трогает. А устанет да проголодается - скатерть-самобранку прямо на траве расстелет. Всё, что заранее вышила, яствами станет. Наестся-напьётся Камышевна, а крошки птичкам оставит. Свернёт она скатерть-самобранку, в торбу волшебную сунет и дальше в путь.

О волшебной торбе тоже рассказать стоит. Вышита она также Камышевной собственноручно. Что в ту торбу попадает, то с глаз долой исчезает. Что скатерть-самобранка, что цветы да травы, что ковёр-самолёт - всё в торбе той. Как что Камышевне потребуется, стоит ей только наговор волшебный прошептать и из торбы достать. Без наговора и торбы-то слов-но нет - не видна и невесома. Бродит Камышевна по лесу, словно налегке. Вот ведь тоже ка-кая полезная вещь.

О супруге своём, Водяном, Камышевна с тяжёлым вздохом вспоминает. Был он крепким и сильным, в своём болоте - что царь. В меру гневлив, но справедлив.

Но вот однажды случилась великая засуха. Иссякли все ключи да ручьи лесные, что болото питают. Пересохло и болото. Отправился Водяной на поиски лучшего места для жилья. Да так на чужбине и сгинул. Осиротело без него болото, овдовела Камышевна. Дочка её в ту пору ещё маленькой была. Так и выросла сиротою.

Однажды, как всегда, проснулась Камышевна в своей избушке спозаранку. Слушает лес, болото. Всё ли в порядке? Камыши, как обычно, шелестят, болото хлюпает, волна плещет, лягушки сварливо перебраниваются, лес листвою шумит.

Вдруг слышит, сорока трещит да в оконце настырно стучит. Поднялась кикимора с постельки моховой, распахнула оконце.

- Какую новость на хвосте принесла, Белобока?

- Внучка твоя меньшая, Зеленоглазка, передать наказала, что нынче к тебе погостить явится.

Росла внучка Зеленоглазка большой озорницей. У бабушки Камышевны каждое лето гостила. И не могла без проказ.

Раз наслушалась Зеленоглазка бабушкиных рассказов про засуху, из-за которой дед Водяной пропал. И вот ведь что учудила! Надстроила она бобру плотину. Думала таким об-разом болото от обмеления уберечь. Проснулась на другое утро Камышевна, а избушка по самое оконце в воде. Хорошо, бобёр быстро причину обнаружил и лишние брёвнышки убрал. А то бы и всю избушку затопило.

В другой раз лягушек дрессировать взялась. Взмолили квакушки Камышевну от дрессировок их оградить - совсем, мол исхудали, мошек половить некогда.

Засадила Камышевна Зеленоглазку за пяльцы и принялась её рукоделию учить. Зеленоглазка бабушкино искусство быстро освоила, только при этом скучала сильно. Попросила внучка позволенья, на скатерти-самобранке лакомств добавить. Разрешила ей Камышевна на свою голову.

Вот пошла, как обычно, Камышевна в лес по цветы да травы. Утомилась, расстелила скатерть-самобранку. Все картинки, как положено, в яства превратились. А на фантике кон-феты, что Зеленоглазка вышила, медведь белый ожил, в самого настоящего мишку превратился. Камышевна отродясь белых медведей в лесу своём не видала. Обмерла, бедная, да под шалью-невидимкой затаилась. Белый медведь всё съел, чем скатерть-самобранка одарила. Да и саму скатерть чуть в рот не отправил. А затем в чащу убежал. Хорошо бы, если б на север подался. Вот какого страху Камышевна натерпелась.

А однажды Зеленоглазка в болоте купалась. Вдруг засвистело, загудело над головой - то Баба Яга к бабушке кикиморе летит. В ступе сидит, помелом погоняет. Притаилась Зеле-ноглазка в воде, только волосы зелёные наружу высунула. Торчат они, мокрые, блестящие, словно кочка, каких на болоте множество. Но только эта "кочка" ближе всех к избушке, всех удобней. БабаЯга взяла да именно на эту "кочку" своей ступой и спикировала. Зеленоглазка из-под неё тут же вынырнула. А Баба Яга… Ну, вы сами представляете её, старую, в ступе да посреди болота. Чуть не захлебнулась, пока её Камышевна да Зеленоглазка из воды не выта-щили. Потаскала Баба Яга своей костлявой рукой Зеленоглазку за волосы.

Только Зеленоглазка обидчивая была. Явилась на другой день к избушке на курьих ножках и велит ей, подбоченясь:

- Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом.

Избушка заскрипела, застонала, заохала и поворачиваться начала. Поворачивалась, поворачивалась и, наконец, последний раз охнув, повернулась. Дверь распахнулась. Заходи, мол, барыня молодая, коль меня, старую, обойти не соизволила.

А Зеленоглазке этого мало. Она и говорит, хитро глазками сверкая:

- Избушка, избушка, а теперь стань ко мне задом, а к лесу передом.

Закудахтала избушка возмущённо. Но куда ж деваться - опять заохала, заповорачивалась. А кикиморка её уже в другую сторону зовёт. И так несколько раз её туда-обратно всё кружила. Избушка, бедная, чуть по брёвнышку старинному не развалилась. А Баба Яга с печки свалилась. Да так бок зашибла, что Камышевна за неё всю грибную пору грибы заготавли-вала. А внучку окаянную за бабой Ягой ухаживать посылала.

Баба Яга встать не могла - бок ушибленный всё болел и костяная нога всё отнималась. Зеленоглазка ей печь растапливала, еду стряпала. А Баба Яга на неё с лавки всё покрикивала. (На печку-то она влезть не могла, так на лавке и лежала.)

Потом видит старая, кикиморка-то смышлёная да спорая оказалась. И принялась Баба Яга ей о всяких травах рассказывать да знахарству учить.

С той осени повадилась Зеленоглазка всяких больных зверюшек в лесу подбирать да по бабки-ёжкиной науке лечить. Надо сказать, ей это хорошо удавалось. Хоть Камышевна и ворчала на неё, но чем бы дитя ни тешилось - лишь бы не озорничало.

Так и не заметила бабушка, что за знахарством своим Зеленоглазка взрослеть начала, озорство своё совсем забыла.

Последнюю зиму Зеленоглазка, как всегда, в родительском доме провела. Мать её, Камышевны единственная дочка, замуж удачно вышла, за Домового. Дом, где они семьёй по-селились, был добротный, хозяин работящий, хозяйство большое и справное. И Домовому, и жене его дел хватало - хозяевам пособляли. Детишкам, домовяткам да кикиморкам, тоже де-лишки нашлись.

Зеленоглазка младшенькой была. Не в мать, не в отца, а, наверное, в бабушку. Хозяев всякими шалостями доставала. Молоко портила, пряжу путала, со спичками даже баловалась. А по ночам горшками грякала, дверью скрипела - деток пугала. Так что родители и рады были такую озорницу к бабушке на лето спроваживать.

Сама-то Камышевна в гости к дочери тоже наведывалась. Душа-то у неё за дочернее семейство радовалась. Но больно уж трактора хозяйского пугалась. Тарахтит-то как, тарах-тит! И дым валит, как от Змея Горыныча. И в доме-то у них всяких тарахтелок да говорилок хватало. Так что Камышевна у них не засиживалась.

Во всех-то внучатах, домовятах да кикиморках, Камышевна души не чаяла. Но Зеленоглазка ей всех ближе была. Может, потому, что всех чаще её, старую, навещала.

Так вот, получила Камышевна весточку от сороки и засуетилась. Успеть бы внучке пирожков испечь. С черникою она больно любит. Схватила Камышевна торбу, выскочила из избушки.

Ан, в небе клёкот раздаётся. Уж не лебеди ли Камышовое болото облюбовали? Нет, то в небе две птицы в схватке бьются: Чёрный Коршун и Красный Сокол. Не на жизнь, а на смерть сцепились птицы. Ай-ай-ай, что не поделили-то? Небо вон, какое огромное. На Камышевну перья так и сыплются, чёрные да красные. И одолел Чёрный Коршун Красного Со-кола. Взмахнул Красный Сокол одним крылом и камнем прямо в болото упал.

Бросилась за ним в воду Камышевна, принесла в свою избушку, на моховую перинку положила, лебяжьим одеяльцем укрыла. Сокол глаз не открывая лежит и тяжко дышит.

Забыла Камышевна о пирогах с черникой. Села на ковёр-самолёт и вихрем понеслась к Бабе Яге.

- Яга, помоги мне раненого Сокола излечить.

Закряхтела Баба Яга, нехотя с печки слезая. Горшками грякала, пучки сухих трав со стен снимала да всё на кикимору ворчала:

- Всё красоту наводишь. Но даже птицы излечить не умеешь. Держи вот отвар целебный. Примочки сделай к ране-то. А траву запарь да напиться дай. Оживёт твой Сокол в тот же час.

На главную
© Людмила Колесова
Hosted by uCoz